С возрастом происходит занятная переоценка сроков.
В двадцать человек сорока пяти лет кажется представителем старшего поколения, в сорок пять — вполне ещё молодым, а словосочетание «пожилой возраст» желательно обсуждать исключительно применительно к кому-нибудь другому.
Культура, правда, в этом вопросе не особенно деликатна. Молодость давно продаётся как самостоятельная ценность: молодое тело, молодой взгляд, молодой дух. Даже выглядеть предлагается не хорошо, а «моложе своих лет». Комплимент вроде приятный, хотя внутри него спрятана довольно хамская мысль: сами ваши годы, простите, уже не очень.
Старости повезло ещё меньше. Она прочно связана с болезнями, одиночеством, угасанием, потерей привлекательности и возможностей. Поэтому собственный возраст однажды приходится не просто знать. Его приходится принять. И примерно в это же время меняется еще одна вещь — отношение ко времени.
В молодости будущее существует почти оптом. Можно получить другое образование, сменить профессию, начать новые отношения, переехать, ошибиться, передумать и попробовать еще раз. Пять потерянных лет неприятны, но впереди их столько, что арифметика особенно не беспокоит.
В середине жизни она начинает беспокоить. Не потому, что в сорок или сорок пять поздно что-либо начинать. А потому, что время перестаёт ощущаться практически неограниченным ресурсом. И вместе с этим появляется довольно неприятная бухгалтерия.
Что из задуманного получилось? Что осталось мечтой? На что ушли годы? Правильно ли я жил? Что ещё можно изменить? Что уже придётся принять? Что останется после меня?
Ревизия может показать очевидное расхождение между тем, чего человек когда-то хотел, и тем, что получил. Но есть вариант интереснее.
Он получил.
Профессия освоена. Положение достигнуто. Семья создана. Дети выросли. Материальные задачи в значительной степени решены. Большая часть взрослой программы, на которую ушло двадцать лет, выполнена.
И вместо ожидаемого удовлетворения появляется вопрос:
Дальше что?
В этом есть довольно неприятный парадокс кризиса середины жизни: он может прийти не только после поражения, но и после победы. Пока была вершина, было понятно, куда идти. Задача «добиться» вообще удобная: она организует время, требует действий и предлагает понятные критерии успеха. С вопросом «зачем мне всё это теперь?» существенно сложнее. Диплом за правильный ответ не дают.
Пока мы взрослеем, родители тоже не стоят на месте
В середине жизни возраст становится заметен не только в собственном зеркале. Стареют родители. Люди, которые когда-то были большими, сильными и отвечали за происходящее, сами начинают нуждаться в помощи. Меняются роли. Приходят болезни, зависимость от взрослых детей, иногда — потеря. Собственная конечность, о которой человек всегда прекрасно знал теоретически, приобретает вполне конкретные очертания. Это вовсе не означает, что сорокапятилетний человек ходит по дому с мыслью о смерти. Обычно всё выглядит прозаичнее: сильнее тревожит здоровье, болезненнее воспринимаются возрастные изменения, появляются опасения за будущее. И тогда недовольство легко получает внешнего адресата. Работа не та. Отношения не те. Живу не там. Рядом не те люди. Что-то действительно может требовать изменений. Но внутренний кризис не всегда удается разрешить внешней перестановкой обстоятельств. Можно поменять работу, город или отношения — и обнаружить, что главный участник прежней жизни предусмотрительно переехал вместе с вами.
Взрослым тоже можно немного перестараться
Есть менее очевидная сторона этого периода. Мы долго учимся быть взрослыми: самостоятельными, ответственными, рациональными, способными контролировать себя и выполнять обязательства. Некоторые справляются настолько хорошо, что постепенно начинают подозрительно относиться ко всему, что кажется недостаточно серьезным. Непосредственность. Игра. Любопытство. Фантазия. Способность заниматься чем-нибудь без пользы, результата и перспективы монетизации. Детское. Несерьезное. Времени нет. В результате к середине жизни можно прийти человеком, отлично приспособленным к выполнению обязанностей и значительно хуже — к переживанию самой жизни. Работа сделана. Ответственность проявлена. Всё необходимое обеспечено. А удовольствия почему-то мало.
И тогда ревизия касается уже не только того, чего я не успел получить, но и того, от чего в себе пришлось отказаться, пока я становился правильным взрослым.
Старое уже тесно. Новое пока подозрительно
Можно было бы решить: раз прежняя жизнь перестала удовлетворять — надо её менять. Но к середине жизни «жизнь» представляет собой довольно серьёзную конструкцию. Работа. Отношения. Доход. Обязательства. Привычки. Статус. Дети. Родители. Люди, которые от тебя зависят. В двадцать рассуждать «не понравится — начну сначала» заметно дешевле. Поэтому человек вполне способен одновременно хотеть изменений и сопротивляться им. Знакомое обладает огромным преимуществом перед неизвестным: мы уже умеем в нём жить. Пусть не очень нравится. Зато понятно.
Так появляется довольно странное положение: прежнее больше не удовлетворяет, но именно оно обеспечивает стабильность. Новое привлекает, но требует отказаться от части этой стабильности. Поэтому кризис середины жизни совершенно не обязан сопровождаться эффектными событиями. Никто не разводится, не увольняется, не переезжает и не начинает новую жизнь с понедельника. Снаружи вообще может ничего не происходить. Человек продолжает жить как жил — только прежний способ жизни всё меньше соответствует тому, кем он стал.
Так ли это страшно?
Слово «кризис» вообще неудачно устроено для рекламы. Слышишь его — и хочется заранее эвакуироваться. В психологии развития смысл другой.
Возрастной кризис — не обязательно поломка. Он может быть необходимой частью дальнейшего развития. Значительная часть первой половины взрослой жизни направлена вовне: образование, профессия, отношения, семья, социальное положение, материальная самостоятельность. Человек осваивает мир и ищет своё место в нём. Но однажды внешних ориентиров становится недостаточно. Можно иметь профессию — и не понимать, хочешь ли продолжать ею заниматься. Можно состояться социально — и обнаружить, что это больше не отвечает на вопрос о собственной ценности. Можно выполнить значительную часть того, что когда-то считал обязательным, — и впервые получить возможность спросить не «что теперь положено?», а «что для меня действительно имеет значение?». Вектор постепенно смещается с освоения внешнего мира к внутреннему.
Это не означает, что после сорока всем срочно требуется духовное перерождение, увольнение и домик у озера. Переоценка ценностей вообще не обязана закончиться отказом от прежних ценностей. Можно остаться в той же профессии. С тем же человеком. В том же городе. Но теперь это уже может быть не инерцией когда-то сделанного выбора, а выбором, сделанным заново.
Возраст придётся оставить себе
Есть большой соблазн решить проблему середины жизни возвращением молодости. Выглядеть моложе. Чувствовать себя моложе. Жить как раньше. Доказывать себе и окружающим, что ничего особенно не изменилось.
Изменилось. И признание этого факта не означает капитуляции. Какие-то возможности действительно становятся меньше или исчезают совсем. Какие-то планы не осуществились. Некоторые решения уже нельзя переиграть. Психологически зрелый ответ не требует делать вид, что потерь нет. Но возраст состоит не только из потерь.
Опыт, лучшее знание себя, изменение отношения к чужой оценке, способность пересматривать когда-то обязательные цели — тоже результат прожитых лет. И воспользоваться этим трудно, пока вся энергия уходит на попытку доказать, что этих лет как будто не было. Принять собственный возраст — не значит согласиться на угасание. Это значит перестать требовать от сорокапятилетнего человека быть удачной копией себя двадцатипятилетнего. Он уже другой. И это, собственно, нормальный результат развития, а не его побочный эффект.
Возможно, поэтому кризис и нужен
Без пересмотра человек мог бы ещё десятилетиями воспроизводить цели, ценности и представления о себе, которые сформировались совсем на другом этапе жизни. Кризис нарушает эту устойчивость. Заставляет встретиться с несбывшимся. Признать ограничения. Пересмотреть ценности. Увидеть новые возможности. И определить дальнейшее направление уже с учётом того человека, которым удалось стать. Не потому, что первая половина жизни была прожита неправильно. А потому, что она была прожита.
Наверное, поэтому вопрос «так ли страшен кризис середины жизни?» не имеет простого ответа. Приятным его никто не обещал.
Кризис вообще плохо подходит на роль приятного мероприятия.
Первая половина жизни уже стала историей. Но вторая ещё не стала судьбой.